 |
| Svetainės tvarkdarys |
 |
Užsiregistravo: 05 Spa 2006 01:16
Pranešimai: 28616
Miestas: Ignalina
|
Письмо Альбрехта Гаштольда, 1525 год
Litviny(літвіны) & Lietuviai / Adziny narod (адзіны народ) / Viena liaudis
Victor Sakovich
Administratorius
https://www.facebook.com/groups/4950124 ... &ref=notif
Русофобия, гедиминофобия и радзивиллофобия в ВКЛ в XVI веке
Tomas Šalenga опубликовал кусок из письма Альбрехта Гаштольда, датированного 1525 годом и адресованного королеве и великой княгине Боне Сфорце, взятый с журнальной статьи
107 КЯСТУТИС ГУДМАНТАС. От „русина“ к „благородному литвину“: трансформации исторического нарратива ВКЛ XVI в.
Senoji Lietuvos literatūra, 57, 2024, p. 107–134
ISSN 1822-3656 / eISSN 2783-6800
DOI: https://doi.org/10.51554/SLL.24.57.03
https://www.journals.vu.lt/sll/lt/artic ... 8449/36098
https://www.zurnalai.vu.lt/.../download ... 098/102595
Tomas Šalenga
РУСОФОБИЯ В ВКЛ XVI В.
Идиллическая картина мирного сосуществования католиков и православных в ВКЛ, которую мы наблюдаем в легендарных летописях, рушится в письмах канцлера Ольбрахта Гаштольда и в трактате Михалона Литвина.
Мемориал Гаштольда от 1525 г. адресован королеве и великой княгине Боне Сфорца и направлен против Константина Острожского и Радзивиллов. Канцлер отвечает на обвинения массивной подборкой кляуз на политических противников: „руский князек“ (ruthenus ducaculus – так об Острожском!) – виновник поражений ВКЛ в войне с Московией; русины – коварные изменники по природе своей (Quodsi Serenitas vestra utriusque cor nostrum intueretur et cognosceret uti deus, nempe cerneret illud in adversario meo rutheno duplex perversum, simulatum et non rectum ac natura et illud more ruthenico olens nunquam fidum domino [...]; per calumniam, quam assuevit laborare, uti omnes fere natura suapte Rutheni facere sciunt; superbia et astutia Ruthenica; habent modum suum Rutheni, quo decipiant homines).
В 1534 г. Гаштольд напишет своему тогдашнему приятелю, великому гетману Юрию Радзивиллу, что его (Радзивилла) хулители „сут люди руского прироженя, ради то поведают, чого не видевши ани слышавши“.
Можно вспомнить слова М. Меховиты, де литовцы еще в его время пели грустную песню о том, что „дерзкие князи Руси убили князя Литовского Сигизмунда“ (De hoc carmen lugubre usque in aetatem meam Lithuani concinnebant. Audaces Principes Russiae occiderunt Sigismundum ducem Lithuaniae etc.
Как бы продолжая линию бывшего тестя, Барбара Радзивилл в письме к матери (от 19 июля 1549 г.) приводит, по-видимому, распространенную среди польской и литовской элиты поговорку, предостерегая ее принимать у себя Григория Ходкевича: „Волк прирученный и русин крещенный дьяволу годен“ (yako ouo movyą: „Vylk chovany a Rvszyn krczony dyyablv szye godzy“)
“У нас, к сожалению, нет гимназий. Мы изучаем московские письмена (literas Moscoviticas), не несущие в себе ничего древнего, не имеющие ничего, что бы побуждало к доблести, поскольку рутенский язык (idioma Ruthenum) чужд нам, литвинам, то есть итальянцам (Italianis), происшедшим из италийской крови”ю
Похожий совет – отказаться от руского языка (потому что: 1) это язык врага – московитов, 2) грамматически неурегулированный язык) и перейти в деловой письменности ВКЛ на латынь – дает виленский войт Август Ротундус (Мелеский) в своем посвящении Стефану Баторию, сопровождающим латинский перевод Второго Литовского Статута (1576).
Согласно Ротундусу, у некоторых знатнейших русинов – общее с литовцами (римское) происхождение, только они выбрали греческое заблуждение и таким образом отделились от литовцев.
Russorum etiam nobilissimos quosque easdem cum eis (Lituanis – К. Г.) origines habere, ex huius propagationis descriptione apparebit, sed ob religionis diuersae cultum, qua Graecos infelici errore imitari maluerunt, a Lituanis seiunctos esse.
https://www.facebook.com/groups/4950124 ... 9/?__cft__[0]=AZX44yisbThB-jbsYeDYizIcWv_B40YJ5w31BdcHcAQsYCTKL6mkr_WaCU105dlbVf0xdpUGjddJlrfRSc6pqsjwCZosdc6m53RwM4e64WtotO7CIPquz00O6vbklg8AeDgkHCRyAVsVf-Mys0nxJk2c&__tn__=-U-UK-R
Однако полное содержание этого письма гораздо интереснее. В нём Гаштольд критикует не только князя Острожского, но и православных Гедиминовичей. Кроме того, он обвиняет Радзивиллов в подлом холопском происхождении и поддержке русинов, а так же в том, что во время мятежа Глинского Развилл прятался в Жемайтии под сеном. Стоит напомнить о любопытном факте: «гудофоб» Гаштольд, женатый на православной княжне Верейской, пошёл наперекор указу Казимира. Этот указ, изданный около 1480 года для притеснения православия, запрещал не только строить новые православные церкви, но и ремонтировать старые. Несмотря на это, около 1520 года Гаштольд построил в Юратишках Николаевскую церковь с приделом святой Параскевы. Более того, 6 июня 1532 года Гаштольд пожаловал этой церкви пять участков земли в самих Юратишках, более пяти волок пахотной земли и сенокосов, а также право собирать торговую пошлину во время ярмарок в дни памяти святителя Николая Чудотворца (9 мая и 6 декабря по юлианскому календарю) и на «Десятуху» (десятая пятница после Пасхи, посвящённая святой Параскеве Пятнице).
Анализ и перевод письма Гаштольда с https://www.digitale-sammlungen.de/en/v ... ge=266,267
В своем письме Гаштольд представляет себя как единственного истинного и непоколебимого защитника династии Ягеллонов и целостности Великого княжества. Он подчёркивает, что именно он был главной движущей силой возведения малолетнего Сигизмунда Августа на престол, в то время как его противники тайно этому сопротивлялись. В качестве доказательства своей доблести и верности он приводит героический эпизод из своей юности, когда во время мятежа Михаила Глинского он в одиночку организовал оборону Вильны и спас государство, пока его враги, включая Радзивиллов, трусливо бежали и прятались. Свои личные заслуги он подкрепляет апелляцией к безупречной репутации своих предков, рода Гаштольдов, которые веками преданно служили монархам, противопоставляя их благородство «низкому происхождению» и неблагодарности своих оппонентов.
Князь Константин Острожский изображается как главный антагонист, коварный и вероломный лидер «русинской партии», стремящийся к узурпации власти. Гаштольд обвиняет его не просто в военной некомпетентности, а в прямом предательстве государственных интересов. Он утверждает, что после блестящей победы под Оршей Острожский намеренно не стал преследовать разгромленную московскую армию, что позволило ей спастись и удержать Смоленск. Мотивом этого поступка, по мнению Гаштольда, была симпатия Острожского к своим «соплеменникам-русинам». Вся деятельность князя представляется как часть масштабного заговора, конечной целью которого является отторжение Великого княжества от Короны Польской и установление в нём власти русинской знати.
Гаштольд изображает Радзивиллов как алчных и неблагодарных выскочек, которые, несмотря на обретённое благодаря королевской милости богатство и влияние, вступили в преступный сговор с Острожским. Он с презрением напоминает об их холопском происхождении и приводит в пример покойного Николая Радзивилла, который, по его словам, плёл заговор с целью захвата трона. Для этого Николай тайно нанял со всей Европы астрологов, которые лживо предсказали ему, что у короля Сигизмунда не будет наследника мужского пола. Уверовав в это, Радзивилл сначала пытался продвинуть на трон своего племянника, а затем и сам нацелился на верховную власть. Гаштольд утверждает, что нынешние Радзивиллы продолжают эту предательскую традицию, обвиняя их в трусости во время мятежа Глинского и в соучастии в «русинском заговоре» Острожского, что делает их предателями как литовского государства, так и католической веры.
Чтобы доказать существование давней традиции предательства среди русинской знати, Гаштольд приводит исторические примеры, нацеленные на союзников Острожского. Он указывает на внезапный союз Острожского с князьями Слуцкими, напоминая, что двое предков этого рода были казнены королём Казимиром за участие в заговоре с целью убийства монарха. Кроме того, он прямо обвиняет князей Чарторыйских, также русинов и Гедиминовичей, в убийстве великого князя Сигизмунда Кейстутовича. Этими примерами Гаштольд пытается доказать королеве, что нынешние действия Острожского и его союзников — это не просто политическая борьба, а очередное проявление врождённой склонности русинской аристократии к измене и сепаратизму, угрожающей самому существованию династии и государства.
Полный перевод
Боне Сфорце, королеве польской.
Против князя Константина Острожского и против Радзивиллов.
Из рукописного кодекса Корницкой библиотеки.
Светлейшая государыня и госпожа, всемилостивейшая госпожа.
За ту особую милость и благосклонность, которую Ваше Священное Величество соизволяет оказывать мне, своему нижайшему слуге, я возношу, имею и воздаю величайшие благодарения и вечным и верным служением предаю себя сему Вашему Величеству и его Светлейшим детям, коим я уже давно, с самого начала счастливейшей коронации Вашего Священного Величества и не менее счастливого возвышения любезнейшего сына Вашего, нашего наследника, Светлейшего Великого князя и государя, господина Сигизмунда Августа, предан по праву наследственному и вечному. Его, как мы все, верные подданные, усерднейшими молитвами Вашим Священным Величествам вымаливали, так, — чтобы начать мой рассказ с самого начала, дабы очистить мою верность и невинность, в коих противник меня повсюду обвиняет, — когда он был дарован нам свыше, мы, по моим прежде всего советам, и добились его возвышения.
Ибо когда я уразумел тогда от господина Лаврентия Мендзылеского, епископа каменецкого, моего особого и весьма выказывавшего верность друга, объявленную мне волю Вашего Священного Величества на сей счет, то приложил всё старание и величайшее усердие и не только дал совет Его Священному Королевскому Величеству, нашему всемилостивейшему государю, который, как родитель мудрейший, своему единородному сыну по всяческим соображениям хоть и втайне, но от всего сердца сему тогда благоволил, и который, прежде получив от меня совет на сей счет, начал счастливо и более свободно об этом деле говорить и желать, чтобы оно поскорее было приведено в исполнение, но и я сам с тем большей силой настаивал и действовал среди всех моих братьев и первейших друзей в этой земле, немалого имени и значения, убеждая их в этом деле, чтобы они единодушно согласились, и убедил, и они согласились, за исключением немногих воспротивившихся, и то по наущению моего противника, который, хотя и казался мне преданнейшим другом, даже клятвой скрепив со мной узы дружбы, свободно входил в мой дом, как он часто имел обыкновение делать.
Он преклонял колена и, сложив руки, в тайном совете умолял вместе с приверженцами своими, которые и ныне его приверженцы, чтобы столь счастливое возвышение не состоялось. По каким причинам он это делал, неоднократно и весьма настойчиво, — нетрудно догадаться. Не изменил он и тогда, как и в других делах, ни в чём ни природе своей, ни обычаю русинскому.
Наконец, Его Священное Королевское Величество собственными устами и воистину достойной упоминания мудрейшей речью усмирил их дерзость, сказав им: «Весьма удивляемся мы перемене желаний ваших, ибо, когда мы не имели наследника, вы горячо выказывали свои желания, моля, чтобы Бог даровал его нам; а теперь, когда Всевышний по безмерной своей милости соизволил нам его даровать, вы, кажется, не благоволите ни нам, ни сыну нашему в этом счастье, а именно в том, чтобы мы при жизни увидели такое возвышение нашего сына и чтобы он, будучи в несовершеннолетии, этого достиг. Можете понять, что это дело нам весьма неприятно».
Пораженные этими словами, противники умолкли и, поскольку бо́льшая и более знатная часть их одолела, они, побежденные, согласились.
Именно из-за этого поступка затаил на меня величайшую ненависть русинский князёк и вступил против меня в тайный сговор с домом Радзивиллов, вечно из-за моих и моих предков добродетелей ко мне враждебным и неприязненным. Этим сговором он неоднократно пытался и домогался не только меня, единственного оставшегося в живых и невинного, лишить моих наследственных имуществ, но и жизни и доброго имени моего, несправедливо, клеветнически и лживо, безо всякой на то причины, поскольку я превосходил их и родом, и, по правде говоря, древностью и владениями, ибо у них с самого начала было скудное имущество, а именно всего лишь двадцать кметей, которые их прадеду сто лет назад были даны Великим князем Витовтом. Их деревенское происхождение, которое незадолго до того облагородила их сестра, некогда княгиня мазовецкая, выданная за князя Конрада, затем Светлейший наш король и всемилостивейший государь, супруг Вашего Священного Величества, по ходатайству той женщины, которая, благодаря природной доброте, была недурна собой, весьма возвысил, украсив их имениями Гонёндз и многими другими из столовых земель Великого княжества своего на сумму в сто тысяч дукатов.
Но чтобы, говоря пространно, не наскучить, изложу дело как можно короче, дабы мою верность, постоянство и честность перед Вашим Священным Величеством, коему, как я понимаю, на меня по несправедливой злобе и лживо донесли, представить полностью очищенными и чистыми.
Коварный враг, не только мой, но и моих деяний, которые я ради Ваших Священных Величеств и ради Речи Посполитой совершаю и по мере сил моих неустрашимо исполняю, стремясь не только доброго имени, чести, природной и честными способами приобретенной, но и жизни меня своими извращенными ухищрениями лишить, подкупил золотом тех, кто всегда стоит у ушей [королевских], нося печати королевства, чтобы они ему и его вожделениям коварным искусством содействовали, дабы он мог свободнее бесчинствовать в Речи Посполитой с русинами, с которыми он против неё сговаривается. Единственным стражем и защитником её в это время он видит меня, как патриция, сильного и неутомимого, по обычаю предков моих, ради милости и сохранения счастливого и спокойного мира и правления Ваших Священных Величеств.
Посему этот враг желал бы меня, словно некогда Радзивилл, воевода, который также добился от покойного императора Максимилиана титула князя, убрать с пути, по которому он стремится идти, видя, что путь этот мною прегражден. Ибо упомянутый покойный Радзивилл, виленский воевода, мой предшественник, задумал то же, что и этот, — не знаю, по какому созвездию это обычно случается, — он решил захватить себе власть. Ибо он тайно свез из Италии, Англии, Франции, Польши, Германии и Мазовии астрологов, от которых, получив предсказание о рождении Светлейшего нашего ныне здравствующего короля, когда те лживо ему предрекли, что король никогда не родит наследника мужского пола, он сначала своего племянника, князя мазовецкого, которому по этой причине пытался и домогался отдать в жены свою сестру, княгиню мазовецкую, а затем, когда сам был произведен в князья, уже и себя самого, по примеру Михаила Глинского, дивными ухищрениями пытался сделать Великим князем, о чём Светлейший государь наш король не не ведает.
Следуя их примеру, тот же враг мой, князь Константин, — о, если бы он получил такой же конец, как Михаил Глинский, один из которых вечно содержится в узах, а другой (Павел Радзивилл) умер внезапной смертью без исповеди и завещания, — желал бы эту самую власть, наследие всемилостивейшего государя нашего Сигизмунда, силой русинов захватить.
Посему, как только он был назначен [трокским] воеводой, он открыл сокровенное сердца своего и тогда же верховного князя русинов слуцкого, двух прадедов которого за то же самое дело покойный король Казимир и Великий князь, родитель нынешнего государя нашего Светлейшего, были заслуженно наказаны отсечением головы, привлек себе в друзья, взяв его сестру себе в жены, хотя прежде считал его заклятым врагом, умоляя три года назад, преклонив колена и сложив руки перед Его Священным Королевским Величеством и всем сенатом, казнить его или же его самого вместе с сыном его погубить.
Ныне же, делая нас слепыми и как бы не знающими его коварно задуманных ухищрений, он стал с ним одним сердцем и одной душой, и по этой причине они строят против меня через клевету дивными способами выдуманные козни, ненависть, негодование, обвинения и унижения не только перед обоими Вашими Священными Величествами, но и перед всем сенатом и народом, не довольствуясь тем, чтобы лишить меня жизни, но желая поглотить и единственного сыночка моего, невинную кровь, чтобы, устранив препятствие, легче достичь своих целей и желаний.
Поэтому и в прошлом году этот мой враг различными способами, дарами и мольбами добивался, ничего не упуская, чтобы был внесен залог в сорок тысяч флоринов между мной и моими приверженцами с одной стороны, и между ним, врагом, и его сообщниками с другой, хотя я настаивал, чтобы ради спокойного состояния Ваших Священных Величеств и мирного сохранения этого отечества залог не вносился, а дело решалось разумом, хотя я и предпочел бы подавить козни врага, коему я ни на ноготь не уступил бы ни духом, ни мечом.
Он хвалится, что хорошо послужил Речи Посполитой, человек новый, низкого происхождения и рожденный от беднейшего русинского князька. А что же я, право, осмелюсь сказать о себе, как неразумный, если хвалиться подобает, не касаясь предков моих, всегда доблестных и в течение нескольких сотен лет наилучшим образом служивших этой Речи Посполитой, в то время как этот мой враг и его предки никогда не заседали в совете, от коего были вечно отстранены и едва ли стояли на скамеечке для ног моих предков, за что я прежде всего благодарю Бога всеблагого и всевышнего, который все это вершит, одного унижая, а другого возвышая, а затем Светлейшему государю моему королю и его божественным предкам бессмертные благодарности воздаю и имею, и буду вечно воздавать, и любыми верными службами ему и его Светлейшему потомству верно служить.
А этот мой враг, или скорее враг Речи Посполитой, столько заслужил от Речи Посполитой, как он хвалится, сколько был причиной и источником её разрушения. Ибо во времена покойного короля и Великого князя Александра, когда он впервые был назначен командующим войсками, он тотчас же неразумно и несчастливо начал войну с московитами, которую скорее следовало отложить из-за малочисленности своих, ибо в нашем литовском войске было всего четыре тысячи всадников, а у московитов — пятьдесят тысяч, и там он сам, командующий, первым был взят в плен. Взяты были в плен и многие другие знатные люди и бароны, живыми уведены в Московию, остальные перебиты. Это побоище, случившееся под предводительством моего врага, стало источником и началом нашего бедствия; ибо московит, осмелев от этой победы, свободно бродя с войском, захватывал крепости и земли и отнял у Великого княжества почти половину его, причём более плодородную часть, по совету и при содействии моего врага.
Что он сделал потом, когда Бог всеблагой и всевышний даровал такую удачу Светлейшему королю нашему, что он не совсем большим войском разгромил и уничтожил огромное множество войск врага-московита? Он, как гетман войск, когда следовало быстро преследовать побежденного, разбитого врага и остатки его трепещущего войска без передышки, там удержал наших недалеко от Смоленска, всего лишь в двадцати милях, чтобы они не двинулись на отвоевание той крепости, что было бы непременно сделано, если бы он позволил нашему войску идти вперед, ибо князь московский едва спасся бегством и не останавливался, пока не достиг Белого озера, в трехстах милях от Московии. И тогда крепость Смоленск стояла открытой две недели, ибо была оставлена без гарнизона. А наш гетман, русин, благоволящий больше русинам, чем нам, католикам, имея всю данную ему на поле власть, наконец, после восьми недель направил войско против Смоленска в зимнее время, чего он от души и ждал, ибо битва произошла в день Рождества Святой Марии. Кто, будь то дитя или столь глупый человек, усомнился бы, что это было сделано им намеренно в пользу того извращенного народа? Ибо он не преследовал враждебный нам народ сразу после битвы, когда тот был без предводителя, без порядка и провизии, но дал ему передышку и время для подготовки, а наше войско продержал до зимы. И так же он поступил при осаде вражеской крепости Опочка, где погубил большое войско в зимнее время, и чему враг не мог навредить, навредил он сам.
В прошлом году, когда турки опустошали Волынскую землю, он с четырьмя тысячами всадников, которых имел, мог бы хорошо послужить Речи Посполитой, но, лишь бы только иметь возможность свалить на меня что-либо из своей вины посредством клеветы, в которой он привык упражняться, как почти все русины по своей природе умеют делать, он отказался. Так с самого начала своего гетманства эта Речь Посполитая терпела больше разорения, чем защиты, и до сих пор по его вине будет терпеть. Однако он своими уловками и хитростями научился это скрывать и, как гордец величайший, распространять о себе пустую славу вместо позора, стремясь к высшему.
Это русины со своим этим князьком тем охотнее желали бы исполнить и привести в действие, что знают нашего государя Светлейшего короля никому, будь он сколь угодно хорош или плох, не воздающим по справедливости награды, и столь неизлечимым в своей доброте, что он не осмеливается ничего сказать злому и коварному человеку, отчего и рождается в том величайшая вседозволенность и дерзость.
Поэтому этот враг старается всегда заманить меня на сборище своих злоумышленников, чтобы так легче меня подавить и уничтожить, чтобы, когда я буду уничтожен, он тотчас же у Священного Величества и его Светлости сына, что он мог бы сделать без труда, захватил бы власть над литвинами для русинов по своему желанию, о чём они сговорились. В этом я говорю не басни и не лживые выдумки, а истину, за которую я предпочел бы умереть, чем видеть её осуществление. Дело это слишком известно из многократного опыта, имевшего место в этом отечестве, хотя я не сомневаюсь, что некоторые наши братья, господа поляки, которые эти столовые имения Великого княжества разграбили и продали за взятки, мечтали иначе. Им Светлейший государь наш король по своей добродетели верит, как будто это Евангелие, что бы они ни говорили, хотя нет ничего легче, чем обмануть доверчивого, как и в случае с князем Михаилом. По их подкупленному золотом совету он, будучи с великим сокровищем освобожден от наказания за преступление оскорбления Величества, воистину совершенное, уйдя в Московию, сотворил бесчисленные беды, так что князь московский и крепость Смоленск, и землю почти в сто миль от Великого княжества Литовского снова отнял и к Московии присоединил. Тем не менее, его защитники и пособники до сих пор в чести, и живут, и царствуют, и всякий их совет есть истина и верность, хотя последствия показывают иное. И так нет различия между добром и злом.
За этого предателя Михаила и я, будучи тогда юношей, когда я, единственный патриций, спас Речь Посполитую, в то время как все старшие, кому надлежало её защищать, бежали и рассеялись, был Радзивиллом, тогдашним трокским воеводой, клеветнически и лживо обвинен в том, что я сговорился с Михаилом, который был русином по роду, так же, как и этот мой враг. Ибо от них всегда исходит в Литве всякое зло, хотя виленский воевода, отец обвинявшего меня, был моим защитником за мою невинность и за мои славнейшие заслуги, которые я тогда оказал Речи Посполитой, и решительно выступил против сына и сурово его порицал, защищая правду. Ибо понимал добрый отец, что меня обвиняют несправедливо, из-за алчности сына, который тогда уже захватил имение Гонёндз после бегства Глинского и, желая захватить также и моё наследственное имение Тыкоцин, прилегающее к упомянутому Гонёндзу, поскольку я, юноша, не имел наследника, старался различными уловками лишить меня жизни, чтобы так, поглотив и уничтожив меня своим беззаконием, дом его стал славнее и знатностью, и богатством; ибо в этом я, небогатый издревле, божественным даром его превосходил. Такова была причина моего вымышленного сговора с Михаилом Глинским, которого никогда в действительности с моей стороны не было, но, наоборот, из последствий видна истина.
Ибо как только представился случай покойному господину Заберезинскому и нарушенному залогу в сорок тысяч флоринов, сам Глинский, собрав из русинов немалое войско, начал бесчинствовать по Литве, стремясь уничтожить остальных господ-советников и желая подчинить всё Великое княжество своей власти, и уже имея сношения с московитом и татарином, — я тогда с женой находился у покойного господина Радзивилла, маршалка, в Слониме, — и, тотчас узнав, что Михаил творит такое и собирает сейм с русинами в Новогрудке, где держались советы о нападении на Вильну, поскольку там, в подвалах монастыря бернардинцев, находились сокровища всей земли, — узнав об этом от перебежчика, который тогда примчался ко мне, к маршалку, я, оставив жену в Слониме, быстро вскочив на коня, поскакал в Вильну; и в течение двух дней ко мне слетелось более двух тысяч вооруженных моих людей, и с каждым днем число моего войска росло. И от всех, кто был какого-либо веса и последовал за мной, придя в Вильну, я принял присягу в верной защите против предателя Глинского и за Светлейшего короля Сигизмунда, которому мы незадолго до того, в начале его счастливого восшествия, принесли присягу.
Услышав это, Глинский изменил свой план и, испугавшись, на Вильну не пошел. Он, правда, прислал тогда письмо и посланника ко мне в Вильну, желая, чтобы я не противился его намерениям, но это письмо я представил нашему государю королю, а самого посланника, в присутствии господ, бывших со мной, отпустил сообразно делу: «Ибо не подобает нам, патрициям, отечество, за которое следует умереть, покидать, государю наследному веру нарушать, но против предателей его оружие брать и доблестно сопротивляться, посему будь уверен, если придешь сюда, мы будем с тобой сражаться и битву дадим, более того, мы тебя войной преследуем». Услышав это, он повернул к Смоленску и Московии, собрав тогда десять тысяч русинов, а также и московитов.
Это произошло, когда Его Королевское Величество находилось тогда в Кракове. Таков был мой заговор с Глинским, которому я один воспротивился, в то время как прочие господа были объяты страхом, особенно же мой обвинитель, который с престола своего трокского воеводства, испугавшись собственной тени, человек малодушный и с заячьим сердцем, бежал даже в Жемайтию, где и был найден под сеном для лошадей покойным господином епископом и нынешним старостой жемайтским.
Так я, юноша, один защитил отечество от врага и оба главных места этого отечества, Вильну и Троки, в отсутствие не только государя моего короля Светлейшего, но и всех, кто тогда исполнял обязанности его Величества, мужественно защитил и сохранил. Если бы я тогда примкнул к князю Глинскому, к чему он весьма стремился, он бы, несомненно, достиг своего желания со всей Литвой, особенно при тогдашнем смятении и беспорядке, когда все бежали из своих домов, а государь король отсутствовал.
Эта-то доблесть, и твердое постоянство, и защита моя породили мне ненависть и обвинение со стороны того Радзивилла, ибо он не сомневался, что я так же ему воспротвлюсь, как, что и показало дело, я доблестно воспротивился предателю Глинскому. Того же и нынешний русинский князёк во мне боится и будет вечно бояться, как и некогда коварный Радзивилл всегда весьма боялся. И поскольку я был невинно оговорен, я был оправдан государем моим, справедливым и мудрым, Светлейшим королем, благодаря чему покойный Радзивилл был изобличен в своей клевете при сиянии моей добродетели, которая без противника увядает. Ибо Катон, тот римский сенатор, справедливый и истинный ревнитель отечества, сорок раз по зависти был обвиняем перед сенатом и столько же раз был оправдан.
Ибо государь мой король Светлейший воочию видел мою верность, так как, как только он из Кракова с вооруженными людьми счастливо прибыл в Литву, чтобы разгромить предателя Глинского и войско московитов, которое тогда в величайшем числе пришло в Литву на помощь Глинскому, почти до ста тысяч всадников, я тотчас примчался к его Величеству со своими отрядами и, сопровождая его Величество до самого Смоленска, когда враги отступали, были отброшены и бежали в Московию, где его Величество разбило лагерь и со всем своим войском расположилось в день Святой Маргариты. Там, промедлив некоторое время, его Величество, наконец, приняв совет, назначило меня гетманом своего войска и направило во вражескую землю Московию против сил московита и Глинского. Когда те, обратившись в бегство, спаслись, уклонившись от битвы, я, преследуя бегущих более пятидесяти миль, огнем и мечом опустошил вражескую землю вдоль и поперек, где также сжег мой некогда наследственный замок, называемый Дорогобуж, который уже перешел в руки врагов, и так войско, обремененное добычей из людей, лошадей и скота, и само войско, с Божьей помощью, в целости и сохранности привел назад к государю моему Светлейшему, оказав добрые услуги, так что, наконец, враг был вынужден заключить вечное перемирие, нарушив которое, он впоследствии захватил Смоленск по совету Глинского.
Таков ли был мой заговор, я, который столько раз преследовал войной врага и предателя отечества?
А когда я так верно в отсутствие и в присутствии государя моего служил, по возвращении нашем в Вильну, враг мой Радзивилл, не довольствуясь имением Гонёндз, которое он молча похитил у Королевского Величества, впав в алчность, обратил свой взор и на мои имения Тыкоцин, которые прилегают к Гонёндзу, чтобы после смерти, которую он мне готовил, захватить их. Следуя совету своих, он обвиняет меня в преступлении оскорбления Величества, будто я был в заговоре с Глинским. Дело, совершенно противное всякой истине, злонамеренно сфабрикованное, особенно когда мои деяния, и притом славные, в разгроме Глинского доказывали обратное. И даже слепой мог бы наощупь понять, что истина в противоположном, так Бог всемогущий, меня, невинного, и всемилостивейший государь, мой господин, которому в этом деле была известна моя верность и честность, освободил и оправдал, а клеветник остался в своей клевете и всеми был признан лжецом.
И хотя столь великий клеветник и обманщик тот от своего замысла тяжело пал и не смог устоять перед истиной, тот же нынешний враг-князёк и величайшее наше несчастье до сих пор не боится и не стыдится, хоть и за спиной и исподтишка, бросать мне в упрек лживо состряпанное против меня преступление, о котором я никогда и не помышлял; более того, я оказался тогда единственным, как я писал выше, истинным хранителем отечества и наследия государя моего и суровым мстителем врагу.
И ему, легкомысленнейшему человеку, было мало в прошлом году перед государем нашим через послов и посольства в Кракове, перед Вашими Священными Величествами, к вечному его стыду, тысячей преступлений меня поносить; показалось также его русинскому уму, весьма искусному во всяком изобретении злодейства, что, оставив полевую службу своего гетманства в то время, когда язычники опустошали Литву, когда он должен был собирать вооруженных людей и выступать против врага, он незваным, по своей пагубной для Речи Посполитой дерзости, прибыл как в Краков пред очи Вашего Священного Величества, так и к Светлейшему королю, государю нашему, в Сандомир и Львов, под овечьей шкурой и с видом смирения, где меня, отсутствующего, осмелился грызть собачьим зубом и лживо так же клеветать публично и в присутствии многих достойных доверия людей; возможно, с той хитростью, что он знает, что падет в моем присутствии и русинские его советы ему не помогут, когда, с Божьей помощью, он предстанет со мной на суд перед справедливейшим государем нашим, и истина будет в мою пользу.
Ибо он ничего другого не делает, ничего не ищет, как только скитаться, говорить и бегать с некоторыми русинами, кричать и вопить, и в разные места и ко многим людям посылать послов и письма, и расставлять мне сети, чтобы запутать меня в своих сикофантиях, лишь бы только достичь своих желаний, захватив эту власть. Я же, находясь постоянно в Литве, дело государя моего и мою должность храню и исполняю верно, так что он не может мне предъявить ни малейшей йоты, в которой мог бы меня опровергнуть, начиная с предков, которых, уже умерших, он не щадит. Их перед Вашим Величеством я хочу здесь перечислить, чтобы Вы имели истину истории этих дел от меня, а не ложь клеветы от моего врага, дабы Вы уразумели, что вся верность и честность врождены мне от моих предков.
Отец мой, Гаштольд Мартин, воевода трокский и одновременно киевский, когда еще вся та земля процветала и называлась второй частью Греции, сорок или более лет назад был такого постоянства, верности и авторитета у покойного божественного короля Казимира, что король во всех советах и походах из-за этих добродетелей ему уступал.
Дед мой, Иоанн, воевода виленский, вопреки воле всех, самого короля Казимира, несовершеннолетнего, когда многие сонаследники сходились, на престол Великого княжества возвел и сохранил, в то время как семья моего врага была безвестной и неизвестной.
Прадед мой, Петр, также воевода виленский, сколь много заслужил от Светлейшего и воинственнейшего короля Владислава Ягайло и Великого князя Александра Витовта, это ясно показывают истории о великой битве с пруссами, в которой он был вождем, муж доблестнейший. И я не думаю, что нужно в этот раз перечислять моих более дальних предков.
Я же о себе упомяну очень немногое, что упустил, но истинное, чтобы не показалось, что я хвалюсь славными деяниями и добродетелями других.
За год до того, как Ваше Священное Величество счастливо прибыло в наши края, я был тогда воеводой полоцким, и когда семидесятитысячное войско московитов внезапно осадило крепость и город Полоцк, я, будучи в Вильне, неустрашимо и невредимо прорвался через ряды московитов к крепости, в которой нашел людей в величайшем смятении, и всё умиротворил, а также ночью из засады разбил и уничтожил пять тысяч врагов, а крепость вскоре после того от осады и штурма с частым их уроном мужественно освободил.
Посланный к императору перекопских татар, нашему соседу, куда никто не осмеливался ехать, что также было подстроено и устроено моим врагом Радзивиллом, чтобы я там остался навечно, я, уладив в точности дела, порученные мне государем моим Светлейшим королем, невредимым вернулся.
Опускаю прочие заслуги моей юности; эти же счел нужным довести до сведения Вашего Священного Величества, ибо не сомневаюсь, что моя слава, как и во всех местах, так особенно перед Вашим Священным Величеством, коему я, пока жив, хочу верно служить, очернена лживо моим противником, хотя я твердо верю, что Ваше Священное Величество не верит столь многим и столь великим его выдумкам против меня. Желая, однако, чтобы ни одна дурная искра обо мне не осталась в уме и помышлении Вашего Священческого Величества, я вынужден был ныне в этом письме изложить истину о себе.
А теперь мой враг шумит: «Его Священное Королевское Величество назначило сейм в Новогрудке, на который воевода виленский не приехал, я же приехал как послушный», и обвиняет меня, и упрекает в неповиновении. Да будет от меня далеко, да будет далеко сердце гордое, дерзкое, нерадивое и непослушное по отношению к государю моему. И в этом, следовательно, как и в прочем, он лживо на меня клевещет.
О, Светлейшая королева и госпожа моя всемилостивейшая, к Вашему Величеству и мудрейшему суду, как к [ответу] Аполлона, я прибегаю и открываю мое сердце, чистоту и верность которого я желал бы видеть явными и засвидетельствованными без всякого пятна. Тем более что Вашему Величеству я навсегда посвятил себя служению делом, а не языком и не обманчивым сикофантским жестом на русинский манер, не только в этих делах, но и во всех вечных делах.
В прошлом году Его Священное Величество назначило сейм в Новогрудке; я приехал на то место прежде всех, как к цели. Назначило также его Светлость и другой сейм два года назад в Вильне; я приехал туда из своих наследственных владений в свою воеводскую резиденцию, приехали и другие послушные, а сам князёк приехать не захотел, которого мы ждали более двенадцати дней после назначенного срока; ибо он тогда, презрев приказ и повеление своего короля по своему умыслу и врожденной русинской дерзости, собрав своих приверженцев в Троках, как гордец величайший, домогался, чтобы мы к нему приехали; а когда мы не захотели туда ехать, он разбил свой лагерь по-походному на полпути между Троками и Вильной, что составляет четыре мили, и там расположился, и там хотел проводить сейм, и чтобы мы к нему пришли. Человек малого ума три дня спорил о месте сейма, утверждая, что там некогда обычно собирался сейм между виленскими и трокскими князьями, когда они были братьями, по которому вся Литва делится пополам.
Дело было улажено через посланника Его Священного Королевского Величества, господина нынешнего избранного епископа киевского, и было улажено за три дня так, что скорее угрозами, чем разумом, этот наглый и гордый сердцем человек был привлечен на место, назначенное Его Священным Королевским Величеством. Ожидая его, мы потеряли почти три недели. Он приехал и со мной, как лиса с коварным сердцем, обо всем договорился, но не по его, а по моему почину, из-за и ради государя моего Светлейшего.
После этого договора и окончания сейма, как и подобало, он послал своего Валаха и Князька к Вашим Священным Величествам, понося меня различными баснями и, чтобы я не донес о его упрямстве и дерзости, за то что он не захотел приехать на назначенное место, а выбрал себе другое, опередил меня. Я промолчал в том деле и до сих пор терпеливо молчу.
А теперь он сам приехал в Новогрудок после назначенного времени и пробыл там всего одну ночь, уехал, не проведя с нами никаких переговоров, и тем не менее, сотрясая воздух, обвиняет, поносит и доносит лживо и клеветнически Королевскому Величеству, и многие, кого он обманывает своим притворством, верят ему.
А я, оставив прочих и не заботясь о них, одному Вашему Священному Величеству дело раскрою и, как оно поистине было, открою, чтобы Вы поняли, что это не было сделано намеренно, что я не приехал в Новогрудок по настоятельной необходимости Речи Посполитой. Когда еще не дошли до нас письма Его Священного Королевского Величества, я, который и задолго до того, и недавно в предыдущие дни весьма бдительно писал его Светлости, советуя ввиду надвигающихся на Речь Посполитую необходимостей назначить нам сейм в Вильне, и когда я заметил, что время упускается, я приложил усердие, послав послов и письма ко всем, чтобы они съехались в Вильну для обсуждения дел Речи Посполитой в отсутствие Его Священного Королевского Величества.
Съехались в Вильну одиннадцать господ, а именно: Преподобные господа четыре епископа: виленский, луцкий, жемайтский и киевский; также каштелян виленский и староста жемайтский, воевода виленский, воевода новогрудский и великий маршалок, воевода полоцкий и староста дрогичинский Александр Ходкевич, маршалок Ян Хлебович и сановники и урядники всех земель: подмаршалки, старосты, хорунжие, подкомории и державцы, и почти вся шляхта как Литвы, так и Жемайтии, и мы начали проводить и вести сейм в Вильне, прежде чем письма Его Священского Королевского Величества пришли и были нам вручены.
К остальным трем отсутствующим, а именно к гордому Князьку, старосте гродненскому и Глиничу, мы послали, увещевая их, чтобы они позаботились о возложенном на них бремени ради спасения Речи Посполитой в отсутствие его Светлости и приехали в Вильну для совещания с нами о неотложных делах Речи Посполитой. Они презрели приехать к нам. Наконец, пришли письма Королевского Величества, назначающие место для сейма в Новогрудке, который мы уже по своей воле начали в Вильне.
По этой причине мы держали совет, можем ли мы удобно перебраться в Новогрудок. Много доводов, согласных с разумом, которому всякий мудрый человек должен уступить, было приведено в нашем кругу; мы посылали в Новогрудок к трем, отколовшимся от всей шляхты, и каждый единодушно молил, чтобы начатый в Вильне сейм был поскорее завершен. Ибо, чтобы не было допущено никакой небрежности в Речи Посполитой, тогда они свезли провиант и отпустили подводы, и уже не имели, на чем туда перевезти необходимое; к тому же в Новогрудке, где во время дороговизны была нехватка всего, а в Вильне — изобилие; отчасти потому, что тех троих там не было, которым, как меньшинству, было легче приехать ко всем, чем всем к ним, если бы они там были, как их там не было; они явились лишь для того, чтобы строить клевету и не для созидания чего-либо доброго или полезного, а лишь для того, чтобы вызывать в Речи Посполитой споры и раздоры, в чем они прекрасно обучены; поэтому, поскольку я не мог переубедить всех господ-советников и всё собрание, которое было весьма многочисленным, и их согласия, которому, когда оно крепнет, и всякий государь и господин обычно уступает, по этой необходимости мы все согласились в одном и завершили здесь сейм, как я полагаю, если он не будет небрежно приведен в исполнение, не бесполезный для Светлейшего государя короля нашего и Речи Посполитой.
Следовательно, не я, а скорее враг мой, имеющий мало или вовсе не имеющий совета для Речи Посполитой, а пользующийся одной лишь дерзостью и стремящийся погубить Речь Посполитую, вместе с несноснейшим Яном Радзивиллом обвиняют меня в неповиновении и дерзости по отношению к государю моему, за которого я готов умереть, если понадобится.
Взвесим на весах советы, деяния и заслуги наши и посмотрим, кто когда-либо во все время своей жизни больше, лучше и вернее служил и служит своему государю. Да рассудит Ваше Светлейшее Величество мудрейшим разумением, которое должно быть матерью и правительницей всех деяний, кто больше в этом согрешил, тот, кто не на сейм, а на войну приехал. Если бы мы сошлись в пустынном месте, как в Новогрудке, он решил бы напасть на меня из засады и поступить, как некогда Глинский поступил с Заберезинским, что я готов против него доказать, хотя я бы вовсе его не испугался и, возможно, с Божьей помощью и по справедливости, опередив, самого врага бы умертвил. Но чего следовало бы ожидать после этого, особенно в отсутствие государя нашего, Ваше Светлейшее Величество да рассудит. Я, однако, уступил и уступаю ярости, как всякий мудрый человек должен уступать, хотя и здесь, в Вильне, в укрепленнейшем месте, мы не были в безопасности от наемных убийц противной стороны; ибо Васгило, королевский зодчий, юноша пропащий, одного знатного человека, господина Немировича, посланный сюда противной стороной и подученный приехать к нам, вероломно убил из засады, а нам, некоторым советникам, сверх того угрожал. И поэтому та же противная сторона настойчиво добивается, чтобы он был освобожден под поручительство, и не требует больших доказательств. Так господствует собственная воля и злоба, ибо у них есть покровители.
Если бы Ваша Светлость могла заглянуть в сердца наши и познать их, как Бог, то, несомненно, увидела бы, что то сердце у моего противника двойственное, извращенное, притворное и неправое, пахнущее русинской манерой, никогда не верное государю, ибо они привыкли одно иметь на устах, а другое — сокрытым в сердце; мое же Ваше Величество увидело бы искренним, простым и прямым, и верным, и, конечно, таким же внутри, как и снаружи, и обо мне не должно быть никакого подозрения, что я когда-либо из неповиновения или презрения, да не будет того, к государю моему что-либо сделаю или намереваюсь сделать, за счастливое правление которого и его Светлейшего сына, нашего Великого князя, обоих Ваших Величеств, коему я со счастливыми предзнаменованиями, как в добром начале, так и до конца, всем сердцем буду благоволить и верно служить, даже если придется кровь свою пролить и смерть принять против вражды, дерзости и вероломства русинского.
Ибо по этой одной главной причине тот враг стал мне враждебен и не только сам по себе, но и через некоторых господ поляков и их зависть возбудил против меня, утверждая, что я сделал это дерзко, без их совета. Эта буря, конечно, никогда не устрашит меня своим поношением, лишь бы только со мной была милость Вашего Священного Величества, постоянная и равными весами взвешивающая мою верность и заслуги, и благодарным духом защищающая, в чем я нимало не сомневаюсь, и, умоляю, никогда не верьте моему и Светлейшего сына Вашего сокровенному противнику, даже если он будет ходить согбенным пред очами Вашего Священного Величества.
Довольно он меня обманул, кого я почитал и уважал как отца и более, чем кто-либо из смертных, во всех делах ему благоволил и покровительствовал; как же он мне за это отплачивает, без всякой моей вины, одной лишь гордыней и русинской хитростью, господствующей в нем с того места, которое он по моему содействию и милости государя нашего получил, — это очевидно.
Теперь уместно вспомнить слово господина епископа каменецкого, моего особого друга, поистине золотое, которое он говорил тогда, когда по моему ходатайству русин добивался трокского воеводства: «Не подобает вам, — говорил он, — нарушая установления ваших святых отцов и клятвы, русина, даже сколь угодно заслуженного, в воеводы избирать, особенно этого Константина, вся физиономия которого мне подозрительна, ибо, хотя и кажется, что в его внешности есть овечья шкура, без сомнения, внутри скрывается волчья грубость, и гораздо бо́льшие трудности во всех делах вы с ним будете иметь, если посадите его на это место, чем со всей землей, и тебе теперь, — обращаясь ко мне, — он кланяется в пояс. Есть у русинов свой способ обманывать людей; ибо придут времена, когда этот не насытится твоей кровью и тебе и Речи Посполитой станет из-за этого заклятым врагом».
Таковы были слова господина епископа, истинно чувствовавшего, если бы только наш ум не был легкомысленным, ибо тогда я оставил всех прочих моих братьев литвинов и древние привилегии отечества, не безрассудно на сей счет составленные, презрел. И вот теперь я на себе испытываю беззаконие человека, замышляющего мне смерть, и который без всякой причины меня преследует, чернит мою славу и всякой чести, достоинства и имуществ дивными и неправедными ухищрениями стремится лишить, меня, имеющего терпение и никогда не подающего повода к раздору, хотя и жесток тот, кто пренебрегает своей славой и силу силой не отражает. Он состоит в заговоре с князем Слуцким, которому, как я писал выше, прежде чем стать трокским воеводой, он казался заклятым врагом, что, однако, он делал с обманом по отношению к Светлейшему королю и ко мне, покорнейшему слуге, а также и против всего Великого княжества Литовского.
Ибо как только он получил трокское воеводство, тотчас же с ним, русин с русином, князёк с князьком, заключил союз, отдав свою сестру ему в жены, — оба стали мне поистине заклятыми врагами.
Соделает, однако, Бог, судья праведный, когда-нибудь, что заговор их раскроется, и они заслуженно и по справедливому суду будут лишены жизни, как два прадеда того же Слуцкого, русинские князья, за то же дело покойным королем Казимиром, родителем нынешнего короля нашего, по суду были обезглавлены, ибо они сговорились на убийство короля и Великого князя, упомянутого господина Казимира, желая по уговору одни захватить Великое княжество. Не новы эти вещи, что я пишу, и не нужно выдумывать, истина ясна, и природа дедов переходит на сыновей сыновей.
Из моих же предшественников никто никогда не был осужден, никто не был наказан или обезглавлен, ибо все они верностью, деятельностью, постоянством и превосходством советов по отношению к своим государям всегда были признаны и считались славными.
Князья Чарторыйские, братья того же Слуцкого и родственники упомянутых заговорщиков, русины, Великого князя Сигизмунда, дяди покойного Казимира, в Троках из подобного же заговора убили. Против этих заговорщиков, когда вся земля восстала, именно самого Казимира, несовершеннолетнего, дед мой невредимым сохранил и против их воли властно возвысил, когда всю генеалогию наших государей тогда те самые русинские князья хотели уничтожить и одни домогались захватить власть.
Что снова теперь русины с этим своим князьком, возвышенным трокским воеводой, пытаются делать и осмеливаются; поэтому меня, им противостоящего, они хотели бы сначала убрать из числа живых. Но обманутся они, с Божьей помощью, в своих извращенных мнениях. Наставленные этими истинными примерами, Ваши Священные Величества должны были бы весьма помогать моей верности и трудам и справедливо их защищать ради своего же дела и сохранения славнейшего и наследственного этого владения.
Это вышенаписанное я счел нужным довести до сведения Вашего Священного Величества, чтобы Вы, этими истинными, а не вымышленными историями русинов, которых Вы, счастливо рожденная в далекой стране, прежде не знали, научились бы себя и свое дражайшее потомство оберегать и мне, верному во всех делах, даже против хитрости и заговора врагов, покровительствовать, и меня, и моего единственного сына, которого я передаю и отдаю вместе с собой в вечное услужение Светлейшему государю Великому князю Сигизмунду Августу, государю нашему.
Чьей милости я смиреннейше себя вверяю.
Дано в Мурованых Геранёнах в пятницу перед Пятидесятницей.
_________________
Tautos jėga ne jos narių vienodume, o vienybėje siekiant pagrindinio tikslo - Tautos klestėjimo.
|
|
Prisijungti
Registruotis
DUK
Ieškoti
Dalyvių sąrašas
